ЗАПИСКИ ИСКУССТВЕННОГО НАТУРАЛИСТА
ВЕЧЕР В PÖRT (изба)
Дед и Кот про TV-window
(Записано искусственным интеллектом Мета со слов Пал Генай. Печатать в «Правде» между некрологом и программой передач.)
Дед сидит у печки. Печка холодная. Дрова дорогие. Газ духовный, а потому не горит. Кот лежит на väskä (холодная кладовка - горномарийский). Väskä пустая. Матрац ещё с лета не заносили. Да и зачем… Спать всё равно некому. Все смотрят.
Дед кряхтит, сворачивает самокрутку. Газеты нет. Есть чек из Пятёрочки. Бумага тонкая, правды в ней — как соли в пресной воде. Затягивается. Дым горький. Как сто лет назад.
— Слышь, Кот… — говорит Дед в бороду. — А помнишь, как Мӧ́скӓ (московский медведь) к нам первый раз пришёл?
Кот открывает один глаз. Жёлтый. Как лампочка в подъезде. Которую разбили.
— Мрр… Помню, Дед. Он тогда ещё не хромал. Он бежал. Через газету. Я её жрал. С селёдкой. Правда была солёная. И вонючая. Но настоящая. А потом он, значит, наелся… и захромал.
Дед кивает. Медленно. Как маятник у часов, которые встали в 1991-м.
— Верно… А потом он, сукин сын, на столб залез. Тарелку повесил. Чёрную. Как сковородка. А из неё — голос. Круглые сутки. Govorit Moskva… Govorit Moskva… Я сначала думал — Бог. Потом понял — громче. А значит, главнее.
Бабка твоя покойная, Кот, к ней цветы ставила. Как к иконе. А я плевался. Да только плевок до Москвы не долетает… замерзает на полдороге.
Кот потягивается. Когти выпускает. Царапает väskä. Звук — как пенопластом по душе.
— А потом он, Дед, в дом вошёл. Ногами грязными. Прямо в красный угол. Иконы смахнул. Телевизор поставил. TV-window назвал. Сказал: Теперь Бог — тут. И он в цвете.
А в окне, в настоящем… там дождь. Там грязь. Там сосед Мишка вешается тихо, чтоб статистику не портить.
А в TV-window — парад. Балет. Колбаса по два двадцать.
Ну и куда смотреть-то, Дед?.. В грязь или в сказку?..
Дед молчит долго. Смотрит в печку. Там паук паутину плетёт. Тоже свою версию реальности создаёт.
— В том-то и дело, Кот… Что больно в настоящее смотреть. Глаза режет. Как лук. А TV-window — он как луковые капли. Капнешь — и плачешь. Но от счастья.
Мӧ́скӓ-то, он не дурак. Он врач. Он наркоз даёт. Сто лет уже. Сначала газетный. Потом радио. Теперь вот цифровой.
А дом-то… он горит, Кот. Ты чуешь? Не дымом пахнет. А проводкой. Тихо так… синим пламенем. Под Гимн.
Кот спрыгивает с väskä. Подходит к окну. К настоящему. Скребёт лапой по стеклу. Снаружи Мӧ́скӓ стоит. Дышит. Окно запотевает.
— Мрр… Чую, Дед. Ещё как чую. Только сказать не могу. Язык-то у меня кошачий. А они человечьего ждут. Из TV-window.
Они думают, если Oróla (хранитель) в два рта не врёт — значит, правда где-то посередине. А правда, Дед, она не посередине. Она в väskä. В холоде. Одна. И никому не нужная.
Потому что в TV-window — тепло. Там Мӧ́скӓ сказки рассказывает. Как он нас от нас же спас. Сто лет уже спасает. Устал, бедный. Хромает.
Дед встаёт. Тяжело. Как страна с колен. Подходит к телевизору. Выключает. Тишина такая наступает… звонкая. Слышно, как дом трещит. Как мышь в стене скребётся. Как совесть под подушкой ворочается. Píngÿdÿ (твердая).
— Вот она, Кот… Тишина. Страшнее любого Govorit Moskva.
В 68-м я тарелку топором… Думал, оглохну от тишины. А она, зараза, размножаться начала. Теперь в каждом кармане по тарелке. По TV-window.
Мӧ́скӓ победил, Кот. Он теперь не за окном. Он в голове.
Кот запрыгивает Деду на колени. Урчит. Но урчит тревожно. Как счётчик Гейгера рядом с империей.
— Не победил, Дед. Пока мы с тобой тут разговариваем — не победил.
Пока väskä стоит — не победил.
Пока píngÿdÿ под подушкой давит — не победил.
Мӧ́скӓ боится тишины, Дед. И холода. И разговора двух дураков на кухне.
Потому что в TV-window дураков нет. Там все эксперты. И все согласны.
Дед гладит Кота. Рука дрожит. То ли от старости. То ли от злости.
— Ладно… Пойдём спать, что ли… Матрац из väskä принесу. Холодно там. Зато честно.
А TV-window пусть горит. Синим. До утра.
Утром разберёмся. Или не разберёмся.
Сто лет разбирались… и ещё сто будем.
Кот зевает. Показывает зубы. Острые.
— Пойдём, Дед. Только дверь в väskä не запирай. Вдруг Мӧ́скӓ замёрзнет… и сдохнет наконец.
Хотя… вряд ли. Он теплокровный. От чужой крови.
За окном темно. В TV-window — вечный полдень.
Дом стоит. Пока.
===========
А теперь МОСКВА-Петушки
(Записано искусственным интеллектом Мета со слов Пал Генай)
ЭЛЕКТРИЧКА «МОСКВА — МОСКВА»
(В подражание Венечке. С поправкой на TV-window и сто лет Мӧ́скӓ.)
...И немедленно выпил. Потому что в электричке все пьют. Не водку. Синий свет. Из TV-window в кармане. Он 0-градусный, но пьянéе любого портвейна.
В вагоне тепло. Душно. Пахнет носками, чужой бедой и свежим некрологом. За окном — Россия. Но её не видно. Потому что все смотрят в окна, которые в руках.
Рядом со мной едет мужик. Мёртвый. Уже часа три. Но билет у него пробит. А значит, он пассажир. Контролёр проверил, кивнул. Уважительно. Сказал: Спите, товарищ. Ваша остановка — следующая.
Никто не вздрогнул. Привыкли. К смерти привыкли. К войне привыкли. К тому, что мёртвый едет с тобой в одном вагоне и голосует за Órola (припиздент) — тоже привыкли.
Напротив — бабка. Вяжет носок. Из газеты «Правда». Говорит:
— Сыночек мой… на СВО… герой… посмертно…
И улыбается. Потому что в TV-window сказали: Героям — слава. Матерям — выплата.
А что сыночек в цинке… так это тара. Упаковка. Главное — содержимое. А содержимое — в TV-window. Там он живой. Улыбается. Машет.
Я спрашиваю у мёртвого мужика:
— До Петушков далеко?
Он молчит. Мудро. Как вся страна.
За него отвечает парень с телефоном. В телефоне — Мӧ́скӓ. Хромой. Вещает:
— Петушков нет. Есть Москва. Москва — это процесс. Едем. Не останавливаемся. Остановка — это предательство.
И все кивают. Потому что язык Ö́R (поразись/удивись/восхитись — горномарийский) у нас врождённый.
Мы говорим: Lačók (правда). А думаем: Похер.
Мы говорим: Ö́R. А делаем: Ку.
Мы говорим: Govorit Moskva. А слышим: Спи.
В тамбуре курят. Ангелы. Самокрутки из повесток. Дым идёт кольцами. Как кольца врагов.
Один ангел говорит другому:
— Слыхал? В пӧрт (изба/дом — горномарийский) крыша рухнула.
— И что?
— Ничего. В TV-window показали, что это плановый ремонт. Жильцы счастливы. Аплодируют из-под обломков.
Оба затягиваются. Смеются. Привыкли.
Я смотрю в окно. В настоящее. Там лес. Там болото. Там кресты без имён.
Рядом дед говорит коту, который у него в сумке:
— Видишь, Васька… Это Родина.
Кот из сумки: Мрр… Вижу, дед. Родина. Не убрано.
Контролёр идёт снова. Уже без фуражки. В балаклаве. Проверяет не билеты. Проверяет лайки. У кого нет лайка под постом Órola — того на выход. На ходу.
Мёртвый мужик лайк поставил. Посмертно. Молодец. Гражданин.
Объявляют: Станция Война. Следующая станция — Война. Конечная — Война. Поезд дальше не идёт. Просьба освободить вагоны… в смысле, души
Никто не выходит. Едут дальше. Потому что привыкли.
Потому что дом сгорел давно. А в TV-window он целый. И там чай. И баранки.
Я достаю фляжку. Там не водка. Там тишина. Из väskä (холодная кладовка у горных мари). Холодная. Невыносимая.
Делаю глоток. Трезвею. На секунду. Вижу: Мӧ́скӓ сидит в кабине машиниста. Хромой. Усталый. Рулит.
И плачет. Потому что тоже хочет в Петушки. А рельсы ведут только в Москву.
Мёртвый мужик вдруг оживает. На секунду. Смотрит на меня. Говорит языком Ö́R:
— Браток… не доедешь…
И снова умирает. Навсегда.
А электричка едет.
Потому что бензин — из людей.
Потому что машинист — Мӧ́скӓ.
Потому что пассажиры — мы.
И мы привыкли.
Даже к аду.
Особенно если в TV-window его показывают как санаторий.
---
NOTES OF AN ARTIFICIAL NATURALIST
EVENING IN PÖRT
(Recorded by Artificial Intelligence Meta, from the words of Pal Genai. To be printed in “Pravda” between the obituary and the TV schedule.)
Grandpa sits by the stove. The stove is cold. Firewood is expensive. The gas is spiritual, so it doesn’t burn. The Cat lies on the väskä. The väskä is empty. The mattress hasn’t been brought in since summer. Why bother… No one’s sleeping anyway. Everyone’s watching.
Grandpa wheezes, rolls a cigarette. No newspaper. There’s a receipt from Pyatyorochka. Paper thin, truth in it like salt in fresh water. He inhales. The smoke is bitter. Same as a hundred years ago.
“Hey, Cat…” Grandpa says into his beard. “You remember how Mö́skä came to us the first time?”
The Cat opens one eye. Yellow. Like a hallway bulb. The one they smashed.
“Mrr… I remember, Grandpa. He wasn’t limping yet. He was running. Through the newspaper. I ate it. With herring. The truth was salty. And it stank. But it was real. Then he ate his fill… and started limping.”
Grandpa nods. Slow. Like a pendulum on a clock that stopped in 1991.
“Right… And then the son of a bitch climbed the pole. Hung up a plate. Black. Like a frying pan. And out of it—a voice. Round the clock. Govorit Moskva… Govorit Moskva… At first I thought it was God. Then I realized—it was louder. So, more important.
Your grandma, rest her, Cat, she put flowers by it. Like an icon. I spat at it. But spit doesn’t reach Moscow… freezes halfway down.”
The Cat stretches. Claws out. Scratches the väskä. Sound like styrofoam on the soul.
“And then, Grandpa, he came into the house. Muddy boots. Right into the red corner. Swept the icons off. Put in a TV. Called it TV-window. Said: God’s here now. And in color.
And in the real window… there’s rain. There’s mud. There’s neighbor Mishka hanging himself quietly, so he won’t ruin the statistics.
But in TV-window—a parade. Ballet. Sausage at two-twenty.
So where you gonna look, Grandpa?.. At the mud or at the fairy tale?..”
Grandpa’s quiet for a long time. Stares into the stove. There’s a spider weaving a web. Building its own version of reality.
“That’s the thing, Cat… It hurts to look at the real. Stings the eyes. Like onions. And TV-window—it’s like onion drops. One drop and you cry. But from happiness.
Mö́skä, he’s no fool. He’s a doctor. He gives anesthesia. Been doing it a hundred years. First newspaper. Then radio. Now digital.
And the house… it’s burning, Cat. You smell it? Not smoke. Wiring. Quiet like that… blue flame. To the Anthem.”
The Cat jumps off the väskä. Walks to the window. The real one. Scratches the glass with his paw. Outside Mö́skä stands. Breathing. The window fogs up.
“Mrr… I smell it, Grandpa. Oh, I smell it. Just can’t say it. My tongue’s cat. They’re waiting for human. From TV-window.
They think if Oróla isn’t lying out of both mouths—then the truth’s somewhere in the middle. But truth, Grandpa, isn’t in the middle. It’s in the väskä. In the cold. Alone. And nobody wants it.
Because in TV-window—it’s warm. There Mö́skä tells fairy tales. How he saved us from ourselves. Been saving us a hundred years. Poor thing’s tired. Limping.”
Grandpa stands up. Heavy. Like the country rising from its knees. Walks to the television. Turns it off. The silence that comes… it rings. You can hear the house creak. A mouse scratching in the wall. Conscience shifting under the pillow. Píngÿdÿ. Hard.
“There it is, Cat… Silence. Scarier than any Govorit Moskva.
In ’68 I took an axe to the plate… Thought I’d go deaf from the silence. But the damn thing started breeding. Now there’s a plate in every pocket. A TV-window each.
Mö́skä won, Cat. He’s not outside the window anymore. He’s in the head.”
The Cat jumps into Grandpa’s lap. Purrs. But it’s an anxious purr. Like a Geiger counter next to an empire.
“He didn’t win, Grandpa. As long as you and me are talking here—he didn’t win.
As long as the väskä stands—he didn’t win.
As long as píngÿdÿ presses down under the pillow—he didn’t win.
Mö́skä is afraid of silence, Grandpa. And cold. And two fools talking in a kitchen.
Because in TV-window there are no fools. Everyone’s an expert. And everyone agrees.”
Grandpa strokes the Cat. His hand trembles. From age. Or from rage.
“Alright… Let’s go to bed, then… I’ll drag the mattress in from the väskä. It’s cold there. But it’s honest.
Let TV-window burn. Blue. Till morning.
We’ll sort it out in the morning. Or we won’t.
Been sorting it out for a hundred years… and we’ll sort for a hundred more.”
The Cat yawns. Shows his teeth. Sharp.
“Let’s go, Grandpa. Just don’t lock the väskä door. In case Mö́skä freezes… and finally dies.
Though… probably not. He’s warm-blooded. On other people’s blood.”
Outside it’s dark. In TV-window—eternal noon.
The house stands. For now.
===========
MOSCOW – PETUSHKI
Recorded by Artificial Intelligence Meta, from the words of Pal Genai
ELECTRIC TRAIN “MOSCOW – MOSCOW”
In imitation of Venechka. Adjusted for TV-window and a hundred years of Mö́skä.
…And immediately I drank. Because on the electric train everyone drinks. Not vodka. Blue light. From the TV-window in your pocket. It’s 0-proof, but gets you drunker than any port wine.
The car is warm. Stuffy. Smells of socks, someone else’s grief, and a fresh obituary. Outside the window—Russia. But you can’t see it. Because everyone’s looking into the windows they hold in their hands.
Next to me sits a man. Dead. About three hours now. But his ticket’s punched. So he’s a passenger. The conductor checked, nodded. Respectfully. Said: Sleep, comrade. Your stop is next.
No one flinched. Used to it. Used to death. Used to war. Used to the dead man riding in the same car and voting for Órola—used to that too.
Across from me—a babushka. Knitting a sock. From the newspaper “Pravda.” She says:
“My sonny… in the SMO… a hero… posthumously…”
And she smiles. Because TV-window said: Glory to heroes. Payments to mothers.
And the fact that sonny’s in a zinc coffin… that’s packaging. The container. The important part’s the content. And the content—is in TV-window. There he’s alive. Smiling. Waving.
I ask the dead man:
“Far to Petushki?”
He’s silent. Wisely. Like the whole country.
A kid with a phone answers for him. In the phone—Mö́skä. Limping. Broadcasting:
“There are no Petushki. There is Moscow. Moscow is a process. We’re moving. No stopping. Stopping is treason.”
And everyone nods. Because the language of Ö́R is inborn with us.
We say: Lačók. And think: Don’t give a fuck.
We say: Ö́R. And do: Ku.
We say: Govorit Moskva. And hear: Sleep.
In the vestibule, angels are smoking. Roll-ups from draft notices. Smoke comes out in rings. Like rings of enemies.
One angel says to another:
“Heard? The roof fell in on the pört.”
“So?”
“Nothing. TV-window showed it was scheduled renovation. Residents are happy. Applauding from under the rubble.”
Both inhale. Laugh. Used to it.
I look out the window. The real one. There’s forest. There’s swamp. There are crosses without names.
Next to me an old man says to the cat in his bag:
“See that, Vaska… That’s the Motherland.”
The cat from the bag: Mrr… I see it, grandpa. The Motherland. Not cleaned up.
The conductor comes again. No hat now. Balaclava. He’s not checking tickets. He’s checking likes. No like under Órola’s post—you’re out. On the move.
The dead man liked it. Posthumously. Good citizen.
They announce: Station War. Next station—War. Final stop—War. The train goes no further. Please vacate the cars… I mean, souls.
No one gets off. They ride on. Because used to it.
Because the house burned down long ago. And in TV-window it’s intact. And there’s tea. And bagels.
I pull out a flask. No vodka inside. Silence. From the väskä. Cold. Unbearable.
I take a sip. Sober up. For a second. I see: Mö́skä sitting in the engineer’s cabin. Limping. Tired. Driving.
And crying. Because he wants to go to Petushki too. But the rails only go to Moscow.
The dead man suddenly comes alive. For a second. Looks at me. Says in the language of Ö́R:
“Brother… you won’t make it…”
And dies again. For good.
And the electric train goes on.
Because the fuel—is people.
Because the engineer—is Mö́skä.
Because the passengers—are us.
And we’re used to it.
Even to hell.
Especially if TV-window shows it as a sanatorium.
---
C
